В ту зиму восемьдесят восьмого года дядя Паша, мамин брат, решил, что я дорос. Дорос до настоящей мужской вылазки, как он выразился, – до зимней рыбалки с палаткой. Мне тогда стукнуло пятнадцать, и я, конечно, уже считал себя вполне взрослым, но от этого предложения внутри все равно что-то восторженно екнуло. До этого моя рыбалка ограничивалась летними посиделками с бамбуковой удочкой на дачном пруду. А тут – лед, ночь, палатка… Целое приключение.
Собирались мы, как в полярную экспедицию. Дядя Паша, кряжистый и основательный, как старый дуб, командовал парадом. Извлек из гаража свой рыболовный ящик, пахнущий морозом и рыбой, – увесистый, из толстой фанеры, с самодельными отсеками. Мне же был поручен рюкзак с провизией и брезентовая, еще советская, двускатная палатка «Москвичка». Тяжелая, зараза, даже в свернутом виде.
– Ничего, Саня, привыкай, – басил дядя Паша, заметив мои страдания. – Настоящий рыбак трудностей не боится.
Одевали меня тоже основательно. Мама настояла на двух парах шерстяных носков и рейтузах под ватные штаны. Сверху – толстый свитер, который вязала еще бабушка, и отцовская цигейковая безрукавка. Финальным аккордом стал армейский тулуп, который весил, кажется, не меньше меня самого. Двигаться в этом коконе было сложно, зато тепло.
На водохранилище мы добирались на дядином «Москвиче-412», который натужно гудел, пробираясь по заснеженной дороге. Само водохранилище представляло собой бескрайнее белое поле, утыканное темными точками – такими же, как мы, «пингвинами». Мороз стоял знатный, градусов под двадцать. Солнце, бледное и безразличное, клонилось к горизонту, окрашивая снег в нежно-розовые тона.
– Здесь встанем, – авторитетно заявил дядя Паша, ткнув варежкой в, казалось бы, ничем не примечательное место. – Тут бровка старого русла проходит. Лещ должен быть.
Первым делом – ледобур. Дядя Паша достал свой, «сызранский», с деревянными ручками, и, крякнув, ввинтился в лед. Я смотрел, затаив дыхание, как легко острые ножи вгрызаются в толщу замерзшей воды. Когда из лунки хлынула темная вода, я почувствовал настоящий трепет – вот он, вход в подводный мир.
Пока я, как завороженный, разглядывал свою первую в жизни лунку, дядя Паша уже размечал места под палатку. Устанавливали ее вдвоем, на морозе пальцы коченели моментально, неповоротливые от толстых варежек. Брезент был жесткий, как фанера, но в итоге «Москвичка» встала, натянутая на алюминиевые стойки.
Внутри нашего брезентового домика было удивительно тихо и почти уютно. Дядя Паша зажег несколько огарков толстых свечей, расставив их по углам, а в центре водрузил главное сокровище – самодельную печку-«щепочницу», сваренную из консервной банки большого размера. Внутри весело затрещали сухие щепки, и по палатке поползло живое тепло.
– Ну, за рыбалку! – дядя Паша достал из рюкзака термос с дымящимся чаем и граненые стаканы. – А то замерзнем, как мамонты.
Чай был крепкий, сладкий, с лимоном. Мы закусывали его бутербродами с вареной колбасой и черным хлебом. Простая еда, но на морозе, в ожидании чего-то важного, она казалась невероятно вкусной.
Наконец, началось само таинство. Дядя Паша показал мне, как насаживать мотыля на крошечный крючок-«мормышку», как правильно играть снастью, подергивая кончиком короткой удочки – «балалайки». Я опустил леску в свою лунку и замер.
Время потекло как-то иначе, замедлилось. Снаружи доносились приглушенные голоса других рыбаков, скрип снега под валенками, но здесь, в нашем маленьком мирке, царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием печки и моим собственным дыханием. Я смотрел на кивок – яркий кусочек ниппельной резинки на конце хлыстика – и ждал.
Первая поклевка случилась у дяди Паши. Кивок резко согнулся, и он, коротко и ловко подсек. Через мгновение на льду затрепыхался серебристый подлещик, размером с ладонь.
– Есть почин! – удовлетворенно пробасил он.
А я все ждал. Руки уже затекли, спина заныла. Я начал думать, что это все зря, что рыбалка – это просто скучное сидение над дыркой во льду. И в этот самый момент мой кивок дрогнул. Раз, другой, а потом уверенно пошел вниз.
Сердце подпрыгнуло к горлу. Я дернул удочку так, что чуть не проткнул брезентовую крышу.
– Спокойнее, Саня, спокойнее! – засмеялся дядя Паша. – Плавно тяни, леску не слабь.
Я тянул, чувствуя на том конце приятную, живую тяжесть. И вот из лунки показалась она – моя первая зимняя рыба. Плотвичка. Небольшая, с красноватыми плавниками и круглыми, как бусинки, глазами. Но для меня она была красивее любой экзотической рыбы из телевизора.
Ночь прошла в этом медитативном бдении. Мы то задремывали, привалившись к рюкзакам, то вскакивали от очередной поклевки. Печка-«щепочница» требовала постоянного внимания, и мы по очереди подбрасывали в нее щепки. К утру наш улов составил пару десятков плотвиц и подлещиков. Не бог весть что, но для меня это было настоящее богатство.
Когда забрезжил рассвет, и бледное солнце снова выглянуло из-за горизонта, мы начали собираться. Усталые, пропахшие дымом и рыбой, но невероятно довольные. Обратная дорога в дребезжащем «Москвиче» казалась триумфальным возвращением.
Дома, пока мама чистила и жарила наш улов на большой чугунной сковороде, я, сидя на кухне и оттаивая, рассказывал ей о нашем приключении. О том, как гудел ветер над ледяной пустыней, как уютно трещала печка в палатке, и как замирает сердце, когда кивок на твоей удочке вдруг оживает.
В тот день я понял, что зимняя рыбалка – это не просто ловля рыбы. Это испытание, медитация и какое-то особое, первобытное единение с природой. И хотя с тех пор прошло много лет, я до сих пор помню запах того морозного утра, вкус жареной плотвы и чувство гордости за свою первую, настоящую, мужскую добычу.
